Сую руку в карман, выхватываю пистолет и бросаю в траву.

— Карта, пригнись, — Лягва часто дышит в лицо.

Пригибаюсь. Он вскакивает на плечи и садится на забор.

— Давай руки, — Лягва тянется ко мне.

Цепляюсь за его пальцы. Подтягиваюсь. В ушах звон. Кто-то кричит. Кажется, Козырь. Закидываю ногу на забор. Цепкие пальцы хватают за штанину, я срываюсь и падаю. Жесткая волосатая рука держит меня за кисть…

Нас повели. Я шагаю как можно ближе к полицейскому. Надо показать, что не собираюсь бежать, и, как только сжимающие меня пальцы ослабнут, рвануться что есть силы. Тайком поглядываю на лицо полицейского. Оно вспотело и покраснело. На выбритой щеке черная родинка. Козыря и Витьку ведут следом за мной. Витька падает, его волокут по земле. Он орет и, получив пинка, вскакивает на ноги. Соседки сбежались к воротам.

— За что? Чего они натворили? — спрашивают друг у друга женщины.

Нас ведут к машине. До нее остается четыре дома, три, два, один. Пальцы продолжают сжимать меня крепко.

Подходим к машине, и полицейский стучит по дверце крытого кузова. Она открывается. Что есть силы дергаюсь, но напрасно.

— Ах ты гаденыш! — рычит полицейский, подхватывает меня и толкает в дверцу.

Вот так в Курске до войны ловили собак и сажали в клетки. Только собак ловили железными крюками, а нас руками.

Следом за мной впихивают Козыря и Витьку. Дверца хлопает. Полицейский, сидящий около дверцы, замыкает ее. Машина зафырчала.

Едем. Все трое сбиваемся в угол. Рукой нащупываю чьи-то тела. Приглядываюсь. Здесь еще двое мальчишек. Лиц не разобрать.

— За что вас? — спрашиваю я.

— Мы не знаем, — шепчет тихий голос, — схватили на Ленинской.

Козырь подсовывается поближе ко мне.

Едем.

Кузов подбрасывает. Остановка. Машина подъезжает к чему-то задом.

Отовсюду слышны крики, плач.

— Галечка! Доченька, маленькая ты моя! — стонет женский голос совсем близко.

Коротко прогудел паровоз. Мы на вокзале.

В дверцу постучали.

— Открывай, Подгорный!

Полицейский открыл дверцу и толкает нас из машины.

Другие люди хватают нас. На мгновение в глаза бьет солнечный свет, и снова темнота. Осторожно вытягиваю руки, чтобы не споткнуться. В спину мне упирается Козырь. За ним появляются остальные ребята. Мы в вагоне. Садимся на пол. Здесь очень воняет уборной.

— Новенькие, — слышится из темноты.

— Эй вы, пожрать есть что-нибудь? — спрашивает кто-то.

Осматриваемся. В вагоне, поджав под себя ноги, сидит человек пятнадцать мальчишек. В полумраке их лица кажутся худыми, как у скелетов. Дверь заскрипела. Съехала на сторону черная тяжелая занавесь перед дверью. Стало светло.

Входят полицейский и толстый немец в очках, он осматривал нас когда-то в полиции.

— Вот этот, этот, этот, — показывает полицейский на нас.

Немец у каждого трогает волосы, заглядывает в рот. Еще один немец приносит чемодан. Там пробирки и пузырьки. Толстый делает нам уколы под лопатку. Дверь снова визжит. Наступает тишина. Все произошло так быстро, что мы не успели еще опомниться. Разговаривать не можем, прижимаемся друг к другу и сидим молча, соображаем. Привезенных вместе с нами мальчишек я не знаю. Они жмутся к нам и молчат. Кто-то лезет из угла.

— Карта, и вас поймали? — шепчет знакомый голос.

Присматриваюсь. Большие глазницы, горбатый нос.

— Я Росиня, — шепчет голос, — меня давно уже затолкнули.

Это действительно Росинский. Он рассказывает, что шел с сестрой по улице, на них наскочили полицейские. Сестру не тронули, а его схватили.

— Повезут в Германию, — говорит Росиня, — весь эшелон с людьми. Везде взрослые, а в соседнем и в нашем — мальчишки.

Что-то забулькало позади. Завоняло сильней.

— Отчего воняет так, Росиня?

— С этой стороны уборная.

— Филимон! А ну, сюда! — раздается грубый голос из темноты. По вагону порхает маленькая тень.

— Чеши здесь, — приказывает грубый голос. — Куда лезешь! Вот тут!

— Проснулся, — шепчет Росиня.

— Кто это?

— Коляка… Полицейские его посадили, чтоб следил за нами.

Вагон вздрогнул. Стенки заскрипели. Стукнули буфера. Около вагона заголосили громче.

— Разойдись! Разойдись!

По стенке вагона чиркнуло чем-то. Катимся. Куда? Зачем? Что с нами будут делать? Подумав о маме, холодею весь. Как она закричит, когда узнает, где я. Может, и не закричит. Молча сядет и заплачет. Лягва, конечно, ей все расскажет… И Дмитрий сбежал. Что стоило свернуть в другой двор, без забора! Ах, как нелепо это произошло! Только-только мы были на воле и вот сидим взаперти… Козырь и Витька думают о том, о чем и я.

Глаза привыкают к темноте. Кое-где через узенькие щели пробиваются тоненькие струйки света. Справа ясно различаю фигурки мальчишек. У многих из них одежда разорвана. Одни лежат на животах, другие сидят. Слева четверо мальчишек и Коляка. Над ним скорчился маленький мальчишка и быстро-быстро чешет ему спину.

…Сколько времени проходит — неизвестно. Струйки света постепенно исчезают. Наверное, на дворе ночь. Холодно. Прижавшись друг к другу, мы спим и не спим. И все молчим. Считаю удары сердца Козыря. Но вот снова в вагоне светлеет. Визжат колеса. Остановка. Кто-то пробегает у вагона. Дверь полезла в сторону.

— Колька, выходи! — сказали снаружи бодро. — Скорей, деревня!

Колька поднимается с соломы, лезет под занавеску. На миг мелькает солнце.

— Как у тебя? — спрашивают Кольку.

— Спокойно.

— Много новеньких?

— Четверо.

В вагон проникает прохладный свежий воздух. Я подползаю к занавеске, поднимаю уголок ее. Высовываю голову и получаю удар кулаком между глаз. Брызжут искры. Отпрыгиваю. Из носа капает кровь. Там, где лежат четверо, один захихикал:

— Посмотрел! Больше не полезет!

Росиня просыпается и шепчет, что выглядывать нельзя, могут за это плеткой отходить.

— И кричать нельзя, и громко разговаривать нельзя.

Витька в рубашке. Он отрывает от подола клочок материи и подает мне:

— Заткни ноздри, кровь вытечет. И ляг на спину.

У меня сжимаются кулаки, от злости и от боли наворачиваются слезы. Коляка вернулся. Что-то жует. Карманы у него раздуты.

Проходят ночь, день, еще ночь, еще день. Не знаю точно, сколько дней и ночей, и все они длинные, как зима…

Животы у нас приросли к спине. Во рту сухо и горько. Через большие промежутки времени в вагон кидают прямо с ботвой сахарную свеклу. Мы расхватываем ее. После свеклы Коляка приносит в сумке хлеб и бросает всем по куску. Бросает, как собакам. Некоторых заставляет становиться на колени, кланяться и после этого дает. Я много повидал разных плохих людей, но такого гадкого и мерзкого человека вижу впервые. И зачем-то допрашивает каждого из нас. Где жили? Что ели за обедом? Кто родители? И меня призывает на допрос. Я смотрю на широкое красное лицо с толстым носом, на прищуренные глаза, которые то ехидно усмехаются,